Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918)

Очень профессиональный дореволюционный юрист. После окончания в 1869 году юридического факультета Харьковского института был канди­датом на судебную должность при прокуроре Харьковской судебной палаты, судебным следователем в г. Карачеве, товарищем прокурора Казанского окружного суда, где показал себя как профессиональный обвинитель. В 1873 году при конкретном участии А. Ф. Жеребцы, с которым он Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) был близок по совместной работе, С А. Андреевский переводится товарищем прокурора Петербургского окружного суда.

Основной особенностью его является обширное внесение литературно-художественных приемов в защитительную речь. Рассматривая адвокатскую деятельность как искусство, он называл заступника «говорящим писателем». В собственной работе «Об уголовной защите», отмечая роль психического раскрытия внутреннего мира подсудимого Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), Андреевский писал: «...художественная литература, с ее величавым раскрытием души людской, должна была сделаться основною учительницей уголовных адвокатов». Отмечая необходи­мость внесения в уголовную защиту приемов художественной лите­ратуры, он считал, что «...приемы художественной литературы должны быть внесены в уголовную защиту вполне, смело и откровенно, без всяких колебаний».

Речь адвоката Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918).

Постараюсь, господа присяжные заседатели, в течение моей защиты показать вам, в чем фактически заключается особый энтузиазм этого дела. А сейчас, сначала, я вожделел бы пойти навстречу вашему сочувствию к убитой и ни в чем же не разойтись с вашими эмоциями. Вправду, сердечко переворачивается, когда вспомнишь об этом страшном Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) убийстве юный дамы? Мы знаем о покойной, что это была юная, миловидная мещаночка, жившая собственной тихой жизнью. Была она горничной, попала в любовницы к женатому буфетчику, родила малыша, отвезла его в воспитательный дом, при этом по дороге сломала для себя руку, отлежала в поликлинике, жила на Пороховых заводах очень бедно, совместно Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) с своим небольшим братом, обожала свою мама и посреди собственной невзрачной жизни сохранила, но, свежесть, бодрость и ту привлекательность воззвания, которые сходу подкупили в ее пользу подсудимого. В эту тихую жизнь вдруг ворвалась бурная личность Иванова — и через неделю со денька первой встречи Настасья Назаренко была уже Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) казнена! Ну, не ожесточенное ли это кровопролитие? Да, ожесточенное, но... и не странноватое ли, в то же время? Во всяком случае, мы встречаемся с событием, достойным исследования. Вышло столкновение 2-ух жизней. О жизни Настасьи Назаренко, не считая того, что мы произнесли, кажется, и сказать больше нечего. Но жизнь и личность Иванова еще Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) труднее. Если, по нашему воззрению, его экзекуция с покойной Настасьей была неизмеримо грозной и случайной, то почему же, спрашивается, он так просто пошел на эту экзекуцию? Вот в этом-то и заключается особенный энтузиазм этой любовной драмы. Тут будто бы доведено до величайшей собственной чистоты кровавое право Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) нашего времени: «Не любишь меня, как я того желаю, — так отчаливай же на тот свет». Иванов даже так и произнес, вонзая ножик в Настасью: «Так умри же, злосчастная! ». И быстрота всей катастрофы поразительная: всего только неделю знаком с дамой, к тому же не обладал ею и — уже убил Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918)!

Личность подсудимого глубоко назидательна. Он находится как раз на той любопытной грани меж обычным и ненормальным человеком, на которой все заблуждения страстей заурядно получают свое самое сильное и колоритное выражение. Он как будто полностью взят из самых странноватых романов нашей эры: в нем есть и карамазовская кровь, есть огромное Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) сходство с Позднышевым из «Крейцеровой сонаты», он частично сродни и много думающим жуирам, повсевременно изображаемым французскими писателями. Самая его фамилия «Иванов», подобно заглавию чеховской комедии, как будто желает сказать нам, что таких людей много расплодилось в наше время. Иванов, хотя и военный писарь, но человек с большой начитанностью; он пишет Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) свои показания очень литературно, без всяких поправок и без мельчайших ошибок — даже в знаках препинания, так что это соединение обычного звания с образованностью помогает раскрытию типичности Иванова: в нем есть и стихийная сила и развитая идея. Какой он человек?

Вы видите его внешность. Хотя ему уже 27 лет, но он Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) очень моложав и миниатюрен. Он глядит прекрасным мальчуганом. Черты лица у него тонкие и правильные, но в его круглых очах, большей частью суровых, мерцает неспокойный огонек блуждающей мысли. По роду собственных занятий он имел когда-то неплохую карьеру — был старшим писарем штаба, но потом сбился с дороги, за беспутство Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) растерял службу и в ближайшее время был слесарем на Пороховых заводах.

Обвинению, по-видимому, очень нравится мысль представить Иванова ни более, ни наименее, как узеньким материалистом, плотоугодником — «человеком-зверем». Приводятся случаи, что он пьянствовал, картежничал, посещал общественные заведения и даже в сношениях собственных с дамами не брезговал воспользоваться Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) от их средствами. Этот последний намек вызвал целый взрыв негодования со стороны Иванова. Прочитав обвинительный акт, он поспешил в прошении, поданном суду, отстаивать свою «честь» против опозорения его нравственной личности. И по правде, намеки на корыстолюбие Иванова очень неудачны. Есть только факты его валютной беспорядочности под воздействием его злосчастной Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) наследной наклонности к пьянству. Переписка с прежней женой Иванова, Кларой, дает прокурору всего каких-нибудь 10 случаев, посреди 114 посланий, где Иванов просит у Клары, большей частью по рублю, изредка по 2 и, кажется, всего один раз 3 рубля. В общей трудности чуть ли наберется более 15 рублей. Меж тем в одном из собственных писем и Клара Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) просила Иванова достать ей 10 рублей для ее сестры. Все эти мелочи никуда не годятся для того, чтоб приписать Иванову любовь к деньгам. Здесь выходит очевидная натяжка. Обожал бы вправду этот пылкий и умный человек средства — не такие бы крохи пришлось прокурору подбирать в его жизни, чтоб подтвердить его корыстолюбие Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918)! Нет! Что бы там ни гласили, а Иванов — человек бескорыстный, и в этом уже 1-ый штришок, чтоб усомниться в его приверженности к вещественным благам. За средствами гоняются и средства добывают всякими способами те любители удовольствий, которые могут всем услаждаться без горечи и без раздумья. А Иванов Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) не таковой. Его повсевременно некий червь гложет. Правда, он человек беспутный. «Поведения всегда был дурного», — гласит он о для себя, с тоном очень сурового убеждения. При всей пылкости собственной крови и страстности собственной натуры Иванов ни в одном случае не был развратником либо постоянным сластолюбцем. Он гнушается, к примеру Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), обычая, на фабричных свадьбах подавать яичницу для угощения юных супругов, с нечистыми намеками на супружескую ночь. Здесь же он пишет в собственном показании: «Достойны также порицания пляски замужних дам, из числа которых некие имеют замужних дочерей, невест, а другие — женатых сыновей».

Высочайший слог и возвышенные чувства очень неотвязчиво и упрямо появляются Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) у Иванова всегда, когда он гласит либо пишет о любви, чтоб можно было его заподозрить в предумышленном ханжестве, в коварном лицемерии. Нет, все это у него искренно. Он принадлежит к типическим раздвоенным людям нашего времени, которые прекрасно задумываются и гнусно поступают. Им все кажется, что они вот тут Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) конкретно попадают в самое небо, а они попадают исключительно в лужу, где отражается для их небо (сопоставление, кажется, чужое, но все равно — я его уже произнес). В письме, ко мне (представленном мною суду) Иванов гласит: «Сам не знаю, как это случилось, что я всегда вожделел делать добро, а выходили одни Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) подлости». В собственном втором показании он разъясняет: «Много мучился от горячности. Изредка удавалось поправить ошибки свои, но всегда сознавал их». И еще одна черта: такие люди, видя неизменное несоответствие собственных дурных поступков со своею хорошею сутью, — мучаются болезненной гордостью, ужасной обидчивостью. Они оскорбляются с яростью, практически с бешенством. В данном Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) случае в их гласит будто бы вырывающийся изнутри крик души, которая отчаянно отбивается за свое благородство. Это есть и у Иванова. «Несмотря на свою наружность и малый рост, — пишет он, — люблю постоять за себя. По необходимости вынося различные унижения и оскорбления, я посильнее проявлял свои потаенные чувства Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), когда к тому вынуждали». Тяжело в наилучших словах передать всю горечь этого внутреннего противоречия. Словом, это — человек, по натуре собственной, — грустный, невзирая ни на водку, ни на карты, ни на свои пляски на вечеринках. Нам произнесут: «начитался романов и представляет себя героем — вот и все». Нет, это совсем не так просто Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918). Самая жажда чтения и огромное количество прочитанного демонстрируют, что в душе у Иванова подымалиь вопросы и что он находил чего-то наилучшего. И хотя его хаотичная начитанность повсевременно и невольно у него проглядывает в суждениях и дискуссиях, но он не кичится и даже, в глубине сердца, он ею Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) огорчен. «Еще как будто ужаснее стало от чтения, — сознается он; — в детстве было лучше, так как в книжках прежняя вера только спуталась». Вот что! Вера в иную жизнь, какое-нибудь оправдание земных несправедливостей необходимы этим людям, как воздух, как манна небесная. По другому их разум, их великодушные страсти, их Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) добрые чувства им исключительно в тягость, ссорят их с окружающими и делают их нестерпимыми в жизни. И видя себя повсевременно огорченными и не попавшими в цель, всякий раз обманутыми либо обращенными на дурную дорогу, они уже начинают считать себя роковыми, другими словами такими, которым несчастье на роду написано! И Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) они его принимают, как нечто подабающее... Но как, спрашивается, оставаясь живыми, могут они не обманываться, всякий раз, когда счастье как будто опять и опять протягивает им руку?

И вот такой-то человек, в таком конкретно настроении, повстречался с простоватой и миловидной Настасьей Назаренко. Он представил в ней Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) олицетворение собственного, уже бесспорного, неотъемлемого и высшего счастья. И здесь-то конкретно его стерегло самое тяжкое горе в жизни. На этом он уже совершенно и совсем скрутился.

Но до того как войти в подробности любовной драмы Иванова с Настей, нужно вспомнить его в высшей степени типичные дела к Кларе. Это был самый Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) значимый и чуть ли не единственный реальный роман в жизни Иванова. Любовь эта длилась три года и сейчас еще не кончена... Много сердечного, печального и глубочайшего было в этом необычном чувстве Иванова. Вы понимаете, что Клара была бонной у начальника Иванова в Ревеле, полковника Гершельмана. Вы помните, как ее Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) обрисовывает Иванов: высочайшая, стройная, совершенная блондиночка, свежайшая, чистенькая, с детским лицом — реальная дама. Они полюбили друг дружку, но не сходу, а равномерно. Только через семь месяцев после знакомства Клара 1-ая призналась Иванову в любви в письме, которое ему передал денщик. Меж влюбленными появились невиданные, неописуемые в Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) их классе, дела. Три года свиданий, на полной свободе, при ласках, самых смиренных, заходивших очень далековато — ив итоге: девственность Клары до истинной минутки. Иванов даже обрисовывает эти ласки, их страстность и мучительность — и с полным правом восклицает: «не знаю, кто бы мог воздержаться и не соблазниться при всем, что Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) я лицезрел и ощущал! »... Переписка юных людей подтверждает эту необыкновенную воздержанность Иванова, его силу воли над собой, его ужас перед доверием незапятанной девицы. В одном из собственных последних писем к Иванову Клара, совершенно по-детски, просит Иванова сказать ей: «чистая ли она еще женщина либо нет? » А Иванов также в одном Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) из собственных последних писем, — в каких вообщем и всегда именует ее не по другому, как «чистою», — спрашивает Клару с полным спокойствием совести: «что я требую от тебя, не считая незапятанной любви? » — и здесь же добавляет (так может сказать — не обольститель, готовый сбыть свою жертву другому, а только человек Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), сознающий свою невиновность перед честью девицы): «если бы ты отыскала человека, которого бы я счел тебя достойным, я закончил бы наше счастье». Думаю, что таких примеров господства силы духовной над силой животной чуть ли много сыщется в наше время.

Но почему Клара осталась только невестою? Почему не состоялся Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) брак? Тяжело повстречать более любопытную психическую тему, как обоюдное тяготение этих 2-ух натур — Иванова и Клары, и тяжело вообразить более трогательную и узкую драматическую преграду, как та, которая мешала их окончательному сближению. Меж ними вышло последующее. Все, что есть в Иванове на теоретическом уровне великодушного — в глубине его испорченной, буйной и беспутной Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) натуры, — все это в нем ясно ощутила и навечно беззаветно полюбила эта сердечная, незапятнанная сердечком, женщина. И он, в свою очередь, это сообразил: он проникся к ней глубочайшей благодарностью и нежностью и пожелал, во что бы то ни стало, сделать ее поистине счастливой. Было одно время Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), в самом начале, когда, в первый раз убедившись в ее любви, он будто бы на себя понадеялся: бросил пить, начал заниматься, блистательно пошел в гору по службе, но... его злосчастные характеристики сделали-таки свое дело.

Он стал замечать, что его горячность, гордость, вообщем какая-то роковая шероховатость, непокладистость и Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) беспутство стали брать верх: вокруг него расплодились неприятели; пошли интриги, доносы, оскорбительный напрасный трибунал — и снова водка, пренебрежение к дисциплине, а потом — разжалование в разряд штрафованных, другими словами конец всякого неплохого грядущего. А Клара все как и раньше его обожала и все ему прощала: только она одна. И тем паче он Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) благоговел перед нею и не смел овладеть ее судьбой. В нем было какое-то горьковатое сознание, что он очень черен для ее глубочайшей чистоты; он вроде бы чуял невидимую силу, охранявшую Клару: что-то не подпускало его к ней. Сверх того, чисто прозаические суждения его стращали: Клара Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) была белоручка, ничем бы не могла зарабатывать с ним хлеб, не годилась в хозяйки разнорабочему. Ее родные также не одобряли этого брака. В последнюю разлуку (Клара осталась у родных в Ревеле, а Иванов, утратив службу, обусловился слесарем на Пороховые фабрики в Петербурге) до Иванова доходили слухи, что Клару прочат Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) замуж за старого, но безбедного человека. На его три последних письма Клара не ответила. Сейчас мы знаем, что это вышло случаем и что Клара как и раньше его обожала; но для Иванова было уже ясно, что его дела сложились безвыходно и что от Клары нужно совершенно и навечно отрешиться Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918). Он запил и стал третировать собственной работой. И тут-то ему повстречалась Настя, которую он «полюбил сходу и почему-либо посильнее, чем Клару». Так ему, по последней мере, казалось.

Замечательно, что ни с Кларой, в течение 3-х лет, ни с Настей, в течение недели, Иванов, невзирая на самые интимные свидания Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), не вступил в половую связь. Меж тем у него была достаточно неизменная связь с известной вам ключницей — безобразной, немолодой и болезненной, и еще с некий прачкой, также ни в одном отношении не увлекательной. Означает, в тех случаях, когда дама служила ему для ублажения половой потребности, Иванов сближался с Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) ней очень скоро и просто, не предъявляя особых требований на красоту, не гоняясь за многообразием и не внося в свои дела ничего более, не считая обычной доброты и некого всепостоянства. Но как дама захватывала его поглубже, как в нем начинало гласить сердечко — он стремился делать в любви вопрос целой жизни, — он называл Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) свою избранницу женой, он с величайшими усилиями обуздывал свою страсть, в ожидании брака, и грезил о соединении собственной судьбы с судьбой возлюбленной дамы. Любовь была для этого человека кое-чем величайшим в свете. Она отогревала и озаряла для него каким-то особым смыслом жизнь, казавшуюся настолько безрадостной и противоречивой Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) для блуждающего разума. Для многих людей нашего времени любовь является этим же самым. Французский поэт Ришпен кое-где произнес очень метко: «Наши отцы обожали, как зайчики; мы любим, как змеи». Наша любовь — это какая-то адская смесь острой водки святой воды. Да, может быть, «острой водки», другими словами Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) вожделения, страсти, но за то и — «святой воды», другими словами искание какого-то эталона. Либо, как, еще лучше, гласит наш Достоевский: «Слишком много загадок угнетают на земле человека.

Разгадывай, как знаешь, и вылезай сухой из воды. Краса! Перенести я притом не могу, что другой, высший человек и Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) с мозгом высочайшим, начинает с эталона Мадонны, а кончает эталоном содомским. Еще страшнее, кто уже с эталоном содомским в душе не опровергает и эталона Мадонны, и пылает от него сердечко его, и поистине, поистине пылает, как и в молодые беспорочные годы».

После этих, не лишенных энтузиазма, мыслей, нам будет понятнее встреча Иванова Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) с Настасьей Назаренко. Лицезрев ее в дилижансе, впервой в жизни, Иванов одномоментно полюбил ее и даже здесь же сделал предложение. Можно потому представить для себя, как она поразила и захватила его всего — с его сердечком, разумом, воображением и его пылкою кровью. Произнесут, пожалуй, что, лицезрев даму Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) всего один раз, можно разве только втюриться в нее, но нельзя полюбить. Но вся история поэзии гласит нам неприятное. Поэзия — богатство всех людей, она не знает аристократизма, и в деле Иванова, который сам себя считает по натуре поэтом, я могу именовать известные и ему имена в литературе. Данте, Ромео, Фауст. Они все Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) имели глубочайшие привязанности, возгоревшиеся с первой секунды встречи. Есть лица дамские, в каких взгляд мужчины встречает для души моментальный приговор. Все в таковой даме отвечает на давние запросы сердца. Все ее внутренние характеристики невольно угадываются: ее глаза ручаются вам за ее разум и сердечко, звук ее речи Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) откликается на ваши самые великодушные чувства, и каждое ее движение подтверждает угаданную вами высшую чистоту ее натуры. Точно так обрисовывает свое 1-ое воспоминание и Иванов: «ее милая речь, интонация очень обворожили. Ее несчастие возбудило мою жалость, и в общем я отыскал ее милою, прелестною девушкою, которая может составить мое Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) счастье. Ночкой лицезрел ее во сне! ».

Перед этой встречей Иванов, как мы знаем, уже впадал в отчаяние вследствие разрыва с Кларой. Это глубочайшее, но необъяснимо печальное и безвыходное чувство не пропало в Иванове, но как-то чудесно—совершенно скрылось на время, сделалось совсем бесплотным, и дальним — при первом же взоре на Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) Настю. Тут в ней Иванов сходу отыскал нечто совершенно по для себя, нечто такое, чего он не только лишь совершенно не страшился, но к чему он шел навстречу полностью просто и доверчиво, полным ходом, без оглядки, с не поддающимся объяснению увлечением! И с первой же минутки Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) встречи глубоко потрясенная душа Иванова не знала передышки. Он впал в абсурд о блаженстве. Вся эта злополучная неделя, от начала до конца, была для Иванова настоящим пожаром сердца, и нам нужно проследить ее денек за деньком.

На последующий денек Иванов побывал V свахи. Сваха отдала о Насте неутешительную справку, у Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) нее есть хахаль, буфетчик, от которого было уже дите. Ослепленному Иванову это показалось клеветою. Напористость свахи, что это — правда, поколебала его, но на короткий срок. Его очень тянуло к Насте. Он чуть ли не подразумевал ее девственницей; он только радовался ее своим словам, что она «не занята», другими словами, что она Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) сейчас никого не любит, что она может и, как ему казалось, должна полюбить его. Так прошел 1-ый денек после встречи. Ночь прошла в грезах и в ожидании новейшей встречи. Днем он был уже у Насти.

1-ый же разговор обдал Иванова радостью. Предложение было принято, и он ощутил Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) взаимность. Он начал с обожанием целовать у Насти руки; она старалась не допускать этих поцелуев, говоря, что она «того не достойна». При всем этом она поведала, что у нее было пятнадцать женихов, но она им отказала. Какой-то из них «обманом лишил ее чести», но она все-же не Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) могла его обожать и за неделю до женитьбы отказала ему. Иванова истязало это прошедшее Насти, и он просил ее поведать ему еще чего-нибудть по этому поводу, но, заметив, что она смутится и опускает глаза, — он закончил расспросы. Иванов имел только одно чувство, что любовь этой дамы окружила его; он Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) достигнул от Насти слова «люблю»!

Тут уместно будет обозначить недоразумение, возникшее с самого начала меж этими 2-мя лицами: Иванов вправду полюбил Настю, а он ей только приглянулся. И в этом нет ничего необычного. Внешность Иванова могла привлечь Настю; совесть опытнейшей хозяйки, что «лучше пристроиться, чем возиться с Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) женатым любовником», могла ее подвинуть на скорую решимость выйти замуж. Дело это для нее представлялось очень обычным и подходящим. Она, по всей вероятности, искренно радовалась этому случаю. Но она, мне кажется, и не подозревала, какое чарующее и величавое значение имело для Иванова ее обычное, сердечное слово: «люблю»! Тут мужчины всегда платятся Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) за свою самонадеянность. Как досадно бы это не звучало! это величавое слово в устах дамы совсем не имеет такового величавого значения... Дамы далековато не так скоро привязываются, как это думается мужикам. Это слово, произнесенное Настей, было, правда, полностью искренним, но оно еще не было в особенности глубочайшим. А Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) Иванов уже возмечтал о полной «гармонии душ»! И с этой минутки лицо Насти, доверчиво открытое для его любви, стало для него единственным источником правды. Что бы о Насте вокруг ни гласили, он ожидал 1-го: того ответа, который он прочитает на ее лице... Лицо возлюбленной дамы никогда не может врать. Оно не Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) лжет даже тогда, когда оно гласит неправду, так как если дама вас любит, то она знает, что если б то, что вас смущает, и было справедливо, то и это бы не воспрепядствовало вашему счастью и не имело бы вам значения, потому что сейчас вы ею любимы, а Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) поэтому для чего вам знать правду? И в данном случае любящая дама полностью права... пока она вас любит. Вот почему и сейчас допрос Иванова о прошедшем Насти нисколечко не поколебал его. Лицо Насти гласило ему, что он будет счастлив, и этого ему было совсем довольно. Ее опущенные глаза полностью уверяли Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) его в том, что ему больше ровно ничего не надо знать. Итак, любовь Иванова, начиная с первой беседы с Настей наедине, стремительно пошла в гору. Заметим, но, что это выражение любви на лице Насти было, в реальности, только легкой маской любви. Эта маска сама собою соединилась бы потом с Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) живыми чертами Настиного лица, перевоплотился бы в правду; но покамест — она едва-едва держалась и, при мельчайшем препятствии к предстоящему развитию ее чувства, она могла так же просто упасть с этого милого лица, как она просто пристала к нему с первой минутки разъяснений. А для Иванова это Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) уже была правда; это лицо уже глубоко врезалось в его сердечко, жгло его и озаряло радостью...

Уйдя от Насти, Иванов услыхал о ней в трактире неблагоприятные отзывы; товарищи, лицезрев ее карточку, гласили ему, что эта особа «не так хороша, как он о ней думает». Иванову это причинило боль, но Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) не убило его веры. В тот же вечер он снова увидел Настю и договорился быть у нее к ночи. Новенькая, долгая беседа с Настей до 2 часов ночи, еще далее привлекла Иванова. Он «забыл все в мире»...

На 4-ый денек 1-ая идея: снова к Насте. Она еще спала, но проснувшись, из-за Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) дверей, одобрила его намерение в тот же денек заботиться о незамедлительной свадьбе, до поста. Денек прошел в розысках посаженой мамы. Вечерком Настя не пустила его к для себя, говоря, что у нее посиживает хозяйка. В нем на минуту пробудилось какое-то подозрение, но поцелуй Насти все изгладил.

5-ый денек — снова Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) розыски крестной для устройства женитьбы. Новое свидание с Настей и совместная поездка к родным Иванова, к Настиной мамы. К собственной мамы Настя, но, заходила одна и вынесла неутешительный ответ: мама была за отсрочку женитьбы до пасхи. Благодаря напористости Иванова только к ночи удалось соединить всех родных Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), и все согласились на женитьбу, под условием, чтоб сам жених добыл часть средств на расходы. Во время всех этих разъездов, переходов и в особенности во время ночного путешествия из городка на Пороховые, близость меж женихом и женой росла. Обхватив рукой Настю на извозчике, Иванов уже считал себя неразлучным с нею. Они Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) пришли к рассвету вдвоем в Настину комнату. Они уже на «ты». Настя при нем раздевалась, и, откинувшись на подушку, позволила себя поцеловать в лицо, шейку и грудь. От близости возлюбленной дамы Иванову становилось больно, но он справился с собой и ушел в девятом часу утра. Это был самый счастливый денек Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918). Эти день были «апогеем любви». 6-ой денек Иванов до половины проспал. Придя к Насте, он застал ее в кровати. Тут в первый раз жена заговорила об отсрочке женитьбы. Жених, убежденный в прочности собственного счастья, готов был уступить. Но вот Настя на минутку вышла из комнаты, и ее Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) небольшой брат, открыв шкаф, вытащил оттуда две сороковки и полуштоф, уже порожние. Кто это брал и пил водку? Степа ответил, что покупает «Настин жених, а пустые бутылки нужно отнести, чтоб получить за их деньги». Иванов по этому поводу пишет: «Как темная облако, грусть навалилась на душу: неуж-то это правда? Но Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) вошла Настя радостная, — и расспросы не подымалиь с языка. Но Иванова взяло суровое раздумье. Он примолк, стал прохаживаться по комнате и все-же, не излив собственных колебаний, нежно простился с Настей. Влюбленное сердечко опасается допытываться, опасается нарушить ясную доброжелательность дорогого лица, очень свято для такового сердца выражение счастья Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) на этом лице! Настя отпустила Иванова со словами: «прощай, дорогой». Он пошел на вечеринку; пробовал плясать, но, не закончив танца, ушел в смежную комнату и расплакался.

Свидание седьмого денька сначала было натянуто. Настя избегала его взоров. Заговорила о том, что ей рекомендуют не выходить за него, так Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) как он картежник и большой запивоха. Иванов напомнил, что он ей объявил о всех собственных недочетах в первой же беседе; он указал ей, что и она просила его не веровать различным слухам о ней. Тогда Настя повторила, что она любит его и что слухи для нее ничего не значат Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918). Снова было все позабыто! Снова родное сердечко ему принадлежит! На прощанье Настя отдала ему поцелуй.

От нее Иванов, полностью убежденный, что будет ее супругом, отправился на женитьбу Чигорина. Вечер, ночь и утро последующего денька Иванов провел на свадьбе. За хлопотами, потому что он был распорядителем, время прошло ни скучновато, ни забавно. Но Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) разоблачения насчет Насти сыпались со всех боков. Самая добросовестная из промышленных женщин, Катя, подтвердила связь Насти с буфетчиком и прижитие от него малыша; еще одна кумушка убеждала Иванова, что и после знакомства с ним к Насте прогуливался буфетчик и даже, возможно, был у нее в эту ночь, потому Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) что днем лицезрели какого-то мужчину, выходящего из ее дома. Иванов и мучился, и не веровал... Ведь толки в этом роде преследовали его с самого начала, а он, невзирая на их, был так счастлив с Настей! Вот только докончит он свои обязанности распорядителя, пойдет к Насте, увидит ее и Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) все рассеется.

И, в конце концов, он направился к знакомому мезонину.

По многим причинам, я нахожу совсем несообразным заключение, как будто Иванов шел к Насте с намерением учинить с ней экзекуцию и чуть ли уже и не с идеей уничтожить ее. Ничего подобного не было. Сначала я вспоминаю полностью Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) искренние и верные слова Иванова: «во всем и всегда — не в одном этом злодеянии — действовал под первым впечатлением. Много мучился от горячности. Изредка удавалось исправлять ошибки свои, но всегда сознавал их». Да не таково было и духовное настроение Иванова, чтобы, направляясь к Насте, он бы уже готовился к роли мстителя Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918). Очень для этого у него болело сердечко. Подозрения против Насти не были для него новостью, и, но же, он всякий раз излечивался от их, при одном взоре на Настю, при одном ее слове. Сейчас более, чем когда-нибудь до этого, он нуждался в этом взоре и в этом слове Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918). Если он шел темным, так поэтому, что на душе было тяжело. Он веровал, что его страдающее, недовольное лицо вызовет ее жалость и ласковость. Он был угрюм, он мог рассчитывать на резкое разъяснение, на ссору, но только — на ссору возлюбленных, которая потом еще более сближает. Он жаждал ее Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) искренности, ее, еще не отнятой у него, любви, которая его со всем примиряла.

Но для того, чтоб осознать то, что его ждало у Насти, вспомним, что уже денька за три перед тем, Настя, как говорится, «начала играть назад». Ослепленный Иванов мог испытывать только самые туманные и скоропроходящие предчувствия Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918); он повсевременно ворачивался к надежде, он очень очень обожал, чтоб веровать собственному горю. Но нам-то сейчас ясно видно, что в реальности Настя от него ускользала. Не такая она была в 1-ые три денька, как в три последние: здесь она заговорила и об отсрочке женитьбы и о недочетах жениха, о которых Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) знала с самого начала, не придавая им до этого никакого значения. Это уже было не то!.. Но почему? Нам думается поэтому, что Настя своим здоровым инстинктом полностью обычной и беспритязательной дамы успела ощутить, что эта выспренная, приподнятая любовь к ней ее жениха приходится ей как-то не по мерке Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) и не сулит ей ни добра, ни спокойствия в дальнейшем. Она задумывалась отыскать более обычное счастье. Она бы полюбила Иванова, и простила ему неиндивидуальные недочеты разнорабочго, и смогла бы с ним вытерпеть нужду, и была бы рада случаю «пристроиться». Но она угадывала, что Иванов — «не ее поля ягода» и Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) что он ей не товарищ, что ему и мерещится-то в ней совершенно не то, что в ней есть. И она сообразила, что нужно будет разойтись; она рассчитывала, что до пасхи понемногу дело само собой расстроится и что ей, в конце концов, лучше будет остаться покамест «при буфетчике». Ей предстояли Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) потому огромные неловкости, и она должна была поневоле взять на себя двоякую роль. Ей было надо не пускать буфетчика и нереально было после такового поощрения, сходу разорвать с женихом, в каком — она это лицезрела — чувство к ней было очень сильное, еще не обещавшее идти на убыль. Ей Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) было надо самой убавлять это чувство, но делать это было надо с большой осторожностью. Она не высчитала собственных сил... Выражение любви, которое так просто ложилось на ее черты, когда ей помогало сердечко, стало в меньшей и меньшей степени удерживаться на ее лице: маска начала отклеиваться... Вот к какой даме направлялся Иванов Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) со своим переполненным горечью сердечком, вот к кому заходил с надеждой на духовное исцеление, как входят верующие в храм со своим горем.

Войдя, Иванов, к собственной досаде, застал Настю не одну. Было надо с ней на данный момент же побеседовать, а здесь были посторонние. В гостях Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) у нее были две либо три дамы, возвратившиеся со женитьбы, и она слушала их трепотню. Она подала ему руку, «не смотря на него». Это, естественно, прирастило его досаду, тревогу, нетерпение остаться наедине. Он попросил воды. Настя с «холодной миной» подала ему стакан. И это опять укололо его. Он примолк и Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), кипя от гнева, сел с небольшим Степой, чтоб дать осознать присутствующим, что он пришел не к ним и не хочет слушать их опьяненные речи. Да и это не подействовало. Подвыпившие бабы начали танцевать с «животной» ухмылкой, а Настя, смотря на их, от всего сердца хохотала. Иванов снова отпил воды... Его раздражали Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), его прямо раздражали, другими словами отпускали ему большенными дозами то самое «раздражение», о котором, рядом с «запальчивостью», гласит закон. Освирепевши, Иванов уставился пристальным взором на Настю.

на поначалу не направляла на него внимания, но, в конце концов, увидела этот взор, и «должно быть», гласит Иванов, «тот взор был Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) нехороший», так как и смех и пляска закончились. До этой минутки решительное разъяснение с Настей только мучительно откладывалось для Иванова, вобщем, уже с дурным предвещанием равнодушия и холодности со стороны жены. Да и здесь еще дело могло быть поправимо. Иванову, хотя и в последней степени раздражения, но все еще Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) мерещилась его прежняя Настя, возлюбленная, хотя и в несколько непривычном для него освещении. Но прямо за прекращением пляски бабы завели порочные дискуссии о получаемых ими от мужей наслаждениях, и Настя, незапятнанная Настя, одобряла их своим идиотическим смехом! «По-видимому, ничто не ново для нее», — задумывался изумленный Иванов. Да, к Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) собственному кошмару, он это читал своими пылающими очами во всей ее фигуре, во всех чертах ее лица... Вот когда маска упала! Насте больше не было надобности выдавать себя скромницей и любящей дамой... Бабы даже намекнули, что и Настя в эту самую ночь получила «удовольствие», и она только слабо Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) возражала либо засмеялась — ничего более! Тогда, в конце концов, охрипшим голосом Иванов попросил Настю остаться с ним наедине. И она только нашлась ответить: «Кажется, у нас нет секретов»... Вправду, разве он сам всего не лицезрел? Он так мучительно жаждал и ждал решительного разъяснения, а жена не лицезреет в Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) том даже никакой надобности.

Тогда он с кликом востребовал, чтоб Настя осталась с ним для разъяснения. Бабы струсили и вышли... Настя присела на стул. Начался допрос. Иванов излил все, что у него накипело... Но на все его обвинения, высказанные прерывающимся от гнева и ревности голосом, Настя только молчала и как Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918)-то противно улыбалась... Невыносимо больно становилось Иванову! Ведь он обожал Настю, обожал даже и в эту минутку! Ведь этот ни с чем же не сопоставимый образ, ведь это неописуемо драгоценное существо врезались в его мозг и сердечко. Он горел и жил Настей, как в бреду, всю неделю: Настя к нему уже Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) приросла, ее жизнь билась в его крови, хотя меж ними и не было связи. Отдирать ее от себя значило то же, что резать себя самого! Ведь это одно из числа тех мучений, которым не много равных на свете! Он и ревнует, и негодует, и лицезреет, что его незапятнанная Настя Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) уже погибла, и он обижает эту другую — сидящую перед ним,— но все еще он как будто за что-то цепляется, ожидает, безрассудно уповает, что она попросит пощады, что она каким-то чудом не улизнет от него. Ведь так не так давно... еще вчера... она его обожала! Но вот Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) Настя встала со стула, вышла на середину комнаты и в театральной позе, с поднятыми руками произнесла: «Боже мой, если я такая худенькая, как и мама моя, что вы желаете? Уходите тогда, оставьте меня в покое». Этот поворот разъяснения был самым страшным: от этих конкретно слов Насти дело так жутко Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) стремительно пошло к концу. «Как! Для тебя это так просто? Ведь ты меня любила»... — «Нет, вы мне только нравились». — «Ты меня не целовала? » — «Нет! ».

Он «заскрипел зубами». Можно сказать, что исключительно в эти секунды одичавший зверек стал пробуждаться в этом замученном до последней способности человеке, с его пламенной кровью Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), с его буйным нравом и, в то же время, с его высоконравственными требованиями от дамы... Тогда совсем в один момент настал конец. Тогда на искаженном лице Иванова Настя вдруг прочла свою смерть. Она с страхом заорала: «Уходите! » — Иванов спросил в последний раз: «Ты меня гонишь?! » (ножик был уже у Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) него в руке: вот только когда этот ножик, как змей, проскользнул в его руку). — «Да, убирайтесь вон! » — «Умри же злосчастная! »...

Настя прожила всего пару минут после нанесенного ей удара в сердечко. Мне, кажется, нечего объяснять вопрос о ножике. Подтверждено, что ножик не был «припасен» Ивановым, что он давно и повсевременно Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) был у него в кармашке. Это орудие только облегчило убийство, только помогало несчастью. Но это несчастье, возможно, пришло бы и при отсутствии ножика. Иванов мог уничтожить Настю кулаком, задушить ее руками. Ясно только одно: что он сделал это убийство внезапно себе, в «запальчивости и раздражении», в роковую минутку Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918) жизни, решившую его судьбу и судьбу злосчастной дамы.


andrej-nikolaevich-kokoulin.html
andrej-platonov-chevengur-est-vethie-opushki-u-starih-provincialnih-gorodov-tuda-lyudi-prihodyat-zhit-pryamo-iz-prirodi-poyavlyaetsya-chelovek-s-tem-zorkim-i-do-g-stranica-11.html
andrej-platonov-chevengur-est-vethie-opushki-u-starih-provincialnih-gorodov-tuda-lyudi-prihodyat-zhit-pryamo-iz-prirodi-poyavlyaetsya-chelovek-s-tem-zorkim-i-do-g-stranica-8.html